- Ну, кому нужны стихи?
...Между пыльными страницами,
словно майские жуки
в небесах - исчезли рыцари, -
будто ветром унесло -
вместе с копьями и стрелами...
Потеряли ремесло
трубадуры с менестрелями.
Так откуда этот зуд -
в одиночестве солировать,
слово пробовать на зуб
и созвучьями жонглировать? -
от угла и до стола
(даже грубо выражается!)...
Облекает он в слова,
что в словах не выражается.
ТЕАТР
Весь мир - театр...
Шекспир Итак, вперед, не трепеща... Пастернак
Да, жизнь - театр. И в ней, возможно, скоро
сам зритель превращается в актера,
еще нетвердо помнящего роль.
Он представляет замысел иначе:
и - поражен... И вот взаправду плачет,
глотая одиночество и боль.
Но в том и сила жизни как искусства,
что глину духа обжигают чувства,
бросая брызги пламени уму.
Итак, вперед! - пока достанет силы
на лицедейство жизни. А могилы -
всего лишь декорации к нему.
1976
ИСТИНА
В час, когда луна сияет, мирно спит родня,
верный стул свой оседлает - сядет на коня.
А перо метнется синей тенью по стене.
Он поскачет, честный, сильный, к звездам по стерне.
И пребудет во вселенной даль пред ним чиста -
только росчерк вдохновенный звездного хлыста.
Образ, платьем искаженный, обратится в дым -
и предстанет обнаженной Истина пред ним.
О! та ночь счастливой станет, что провел в седле.
Но рассвет его застанет спящим на столе.
Он очнется: звездный купол блекнет в свете дня.
Больше стул не будет крупом верного коня.
Жалким будет пробужденье: слаб и негоразд,
он бесславно в плен сомненьям голову отдаст.
И, как это ни печально, больше нет надежд, -
станет истина банальной без одежд.
1978
ПЕТР И МАРИЯ
(триптих)
1
Светает. Небо с землей повенчаны -
в сумерках растеклись.
На эшафоте - фигура женщины,
как обелиск.
Черное на черном -
черным-черно.
А вокруг не вороны -
так, воронье.
И в толпе трепещется
злой гадюкой речь:
- Ах она изменщица!
- Голова ей с плеч!
Подлые подробности:
- Подлые дела!
- Ни стыда ни совести,
с ключником спала! -
Треплют снова-заново,
салят вновь и вновь
горе Государево
и его любовь.
2
Смотрит Петр гневно и странно -
взглядом толпу прожжет.
Сорвался вдруг, растолкав охрану,
лезет на эшафот.
Лез, да споткнулся -
пал на ступени,
к ней потянулся,
припав на колени:
- Милая, Бог с нами!
К черту этот сброд!
Я велю конями
разогнать народ.
Ну, а полюбовника
удавить велю.
Что стоишь спокойно так?
Ну скажи: люблю! -
Гордый взор опаловый -
что ответ без слов...
Горе Государево
и его любовь.
3
Светает. Неба край запожарился -
кровавый клинок ножа.
Будто на углях жарился,
голос Петра дрожал:
- Ты прости, Мария,
что жестоким был.
Не тебя казнил я -
я себя убил.
Знать, не суждено нам...
Так его люби. -
Палачу со стоном
прохрипел: - Руби! -
Голова скатилась.
Бьют колокола.
Небо отразилось
в желтых куполах.
Купола и зарево -
золото и кровь.
Горе Государево
и его любовь.
1978
ПОД НАРВОЙ
Ночь. Метель. И - ни зги.
Лишь хрустят сапоги,
да рука легла на затвор.
Полустанок. Состав.
У эстонских застав
красным глазом горит семафор.
Городок. Гололед.
Девятнадцатый год.
Пулеметы на той стороне.
Поскользнулась нога.
И въезжает пурга,
как Юденич на белом коне.
Тень метнулась в овраг. -
Показалось?..
Вот так комиссара убили в Клину.
Играл он очень плохо, говорят,
но шахматы всегда носил с собой.
И сходство, странное на первый взгляд,
у жизни видел с шахматной игрой.
Когда его внезапно предал друг
и на щеке наметилась слеза,
он улыбнулся: 'Кажется, игру
мне продолжать придется без ферзя!..'
В тот миг, когда в блиндаж попал снаряд
и разлетелась комьями земля,
сказать еще успел он, говорят:
'Попробуем сыграть без короля...'
1978
СОЛНЦЕ
Кажется, что сделан
сотый
дубль!
Солнце,
как блестящий новый рубль,
светит в раскаленный объектив.
Солнце жжет.
И никуда не деться.
И актрисе хочется раздеться,
волосы по ветру распустив.
Режиссер устал. Он молча курит.
Ну а память
крутит,
крутит,
крутит,
нереальный, как вода в песках,
скучный ролик - их роман недлинный.
Поспевают черные маслины
у актрисы в солнечных глазах.
К мегафону прилипают губы:
- Перекур закончен! новый дубль! -
Вспыхнули юпитеры.
Пора.
Солнце в небе - бешеный юпитер.
Режиссер снимает мокрый свитер:
- Черт возьми,
проклятая жара!
1978
* * *
На его лице снежок не таял.
Окруженный дюжиной венков,
он лежал, заваленный цветами,
вялой скорбью и потоком слов.
Затянули жалобно, тоскливо,
гулко застучали молотком...
И она неловко и брезгливо
уронила в яму мерзлый ком.
Приоткрылась истина простая:
может, лучше,
там,
в конце пути,
в этом снежном воздухе растаять,
без вестей, без имени уйти?..
1979
* * *
...А дождь все льет, все стучит по стеклу
с неумолимостью метронома.
Двое целуются на углу...
Кто-то лежит у дверей гастронома...
А дождь все льет, все стучит по стеклу,
виснут набухшие жилы веток.
- Янус двуликий! Трехликий Будда!
так ли все будет?
- Будет как будто...
Может быть, так.
Может быть, этак.
Памяти древней раздую золу,
трону мышиную пыль фолиантов -
в мареве сером, полупрозрачном,
прошлое кажется неоднозначным.
А дождь все льет, все стучит по стеклу...
У настоящего нет вариантов.
1979
ПО ТУ СТОРОНУ ФОКУСА
...Все вокруг стало маленьким и четким,
точно я... как бы это объяснить? - точно
я смотрел сквозь перевернутый бинокль.
Герберт Уэллс, История покойного мистера Элвешема
Буйство пятен цветных,
всё неясно пока и расплывчато,
в темно-синем стекле
блики радужно-белых полос...
Проступает из памяти:
зеркало, детское личико,
первочудо восторга
у маминых теплых волос.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Всё яснее миры,
застывают границы отчетливей,
циклопический взгляд
на мгновение к миру примерз:
четкий профиль ее,
и брови под русою челкою,
и движение глаз,
и усмешка, и вздернутый нос.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Но волшебный фонарь
закрывает безжалостный фокусник,
будет новая жизнь,
но не будет, не будет такой...
Бесполезен бинокль,
я стою по ту сторону фокуса.
...Кто тот карлик в колодце? -
с огромной и страшной рукой.
1979
МОРОЗ
Морозит, слипаются ноздри,
и щеки дерет горячо...
А может быть, вовсе не поздно? -
Не поздно, не поздно еще!
Когда ослепительно светит,
когда под ногами хрустит,
когда осыпается с веток,
когда и поет, и грустит...
Когда зазвенит и застонет
до одури, боли в ушах,
ты знаешь, что все-таки стоит...
ты знаешь, что есть еще шанс!
Что в суетном празднике буден
всегда эта сказка жила,
что все обязательно будет,
чего только можно желать!
И радость! и ветер! и слёзы!
Не поздно, не поздно еще!
Горячие губы мороза -
у самых
обветренных щек.
1980
СОН ДЕТСТВА
...и тени бродят по вершинам
прохлада темная смеется
и только отблески порхают
и мир теряет очертанья -
а ты бежишь бежишь с кувшином
на землю капли не прольется
и лишь дыханье замирает
как будто вовсе нет дыханья...
1978
МАРТ-АПРЕЛЬ
1
Сходит снег
и, расправленный,
подсыхает асфальт.
Солнцем в лужах расплавленный,
улыбается март,
и - щекочет, и ластится,
и уводит от дел...
и - созвездьем взрывается
на бегущей воде!
Будто снова ты маленький,
и светло, и легко
уплывают кораблики -
далеко-далеко.
1978
2
Снова лужами пахнет намокший асфальт
и рождается Солнечный город -
словно день,
словно жизнь,
словно вечность назад -
мальчик зеркалом солнышко ловит.
1979
ТЕМА И ВАРИАЦИИ
*
Танцует пламя
танцуют тени
плывет свеча
в движенье плавном
ее колени
изгиб плеча
В объеме полом
в сиянье алом
оторвались
уже над полом
парим над залом
и дальше - ввысь!
*
Воздух
обволакивает
мы летим
как два воздушных шарика
которым удалось ускользнуть
*
В плавном изгибе плеча
ясен загадочный смысл.
Нечеток рисунок лица
в литом обрамленье волос.
Непринужденно скользя,
медленно падаем ввысь...
Подобное в жизни иной
уже испытать довелось.
1982
ВО ВСЕХ ВРЕМЕНАХ
Он помнил: погрустневший лес,
весенних сумерков зачатки,
и темных глаз мгновенный блеск,
и аромат ее перчатки...
Их поднимала жажда сметь
и надо всеми возносила.
И не страшила даже смерть -
вот только жизнь еще страшила.
И оба верили: судьба.
И шли они, забыв про дождик.
И он любил! - Ее. Себя.
Жену. И дочь. И всех прохожих!..
И мимо них летела мгла
сквозь город - пыльный и зеленый...
И он спросил: - Ты б не могла?.. -
Она взглянула изумленно.
Он помнил - все еще любя! -
ему оказанную 'милость':
- Вот это ново! От тебя?? -
И все вокруг переменилось.
Он думал: пошленький роман -
завязка меж атласных ножек.
Всю эту блажь, самообман
теперь в себе он уничтожит.
Но отступали все слова...
Они по капле осень пили.
И ослепляла синева,
и листья яркие слепили...
Он видел: живо, но - мертво.
И с колокольни звон стекает,
и - на коленях у него -
она совсем еще не знает...
Он знал: она уйдет сейчас.
И он. - Как уползают слизни!
И это всё, последний шанс.
И остается смерть - при жизни.
Когда-нибудь они умрут,
необращенные калеки.
Он через несколько минут
ее проводит до кареты...
А мы дадим по тормозам
и оборвем стихотворенье:
они глядят глаза в глаза -
и не кончается мгновенье!
1990
ЦИРКОВАЯ ЛОШАДЬ
Рубцы, проплешины на теле -
всхрапнет, губами пожует...
Она плетется еле-еле
и через силу воз везет.
По краю бархатной арены,
на самом пятнышке луча,
она бежала в упоеньи
под марш и щелканье бича.
За кругом круг - под крики 'браво!',
потом - опилки, вонь и грязь.
Она судьбы не выбирала,
она в конюшне родилась.
Давным-давно ее списали...
Но вот, почудится ей вдруг, -
и сами ноги - ноги сами -
за-
вы-
тан-
цо-
вы-
вают круг!
1991
ЗВЕЗДНАЯ БАЛЛАДА
Он и потом
не понял в чем ошибка,
хотя проверил выкладки свои...
Но плавал дым и плавилась обшивка,
когда входил он в плотные слои.
И только сон
он мог принять на веру:
себя он видит в рубке корабля:
мигает пульт, он держит курс на Вегу -
внезапно надвигается Земля.
Потом - провал.
Тупая боль в затылке.
Попытка встать - потом опять провал.
Он ел отбросы. И сдавал бутылки.
И на перронах пивом торговал.
И думал он:
за что ему такое?
И утешался: горе не беда!
Но сам себя он спрашивал: доколе?
И сам себя третировал: - когда?!
Когда он пил,
от слабости дурея,
в затылке становилось горячо.
Он и потом - лет десять - был уверен,
что там, на Веге, ждут его еще...
Еще лет пять
он обивал пороги
и кое в чем уже поднаторел.
Он вышел в люди. И смотрел под ноги.
И никогда на небо не смотрел.
Не побежден,
но не ушел от пата:
любой предел равняется нулю.
И прахом все... Но дочка скажет: - Папа!
Побудь со мной, я так тебя люблю.
Он позабыл,
что значит - невесомость,
зато и ноги силу обрели.
Нужна была космическая скорость,
чтоб снова оторваться от земли.
1993
ПРЕДСКАЗАНИЕ
МОСКВА, 5 ОКТЯБРЯ 1993 ГОДА
Бабье лето разлито на кронах, на окнах -
только память черна.
Я иду, как слепой. И ничто не напомнит
то, что было - вчера.
Словно это кино - и статистам убитым
наливают вино в кабачках.
Словно солнце с небес беспощадным софитом
ослепляет - до рези в зрачках.
По оберткам конфет, по банановым шкуркам,
чуть покачиваясь на ходу,
я иду по плевкам - по плевкам, по окуркам;
по растоптанной крови - иду.
СОНЕТ
Когда забота жизнь твою сосет,
или заденет страх неосторожно, -
случается, рифмуешь ты небрежно:
тут не до эстетических красот,
когда тебя глухая темнота
перетрактует и перекопытит, -
бывает скучно подбирать эпитет.
И на уста нисходит немота.
И все же - как ни стыдно и ни больно! -
мычи, рычи, чтобы прочистить горло.
Пусть голос не доходит до высот,
и веры нет, и жизнь к тебе сурова...
Сквозь немоту и страх восходит Слово,
которое поднимет - и спасет.
SECUNDUM
...И себя не чувствовать героем. 1991
Снова та же улица в окне -
в горизонт уставилась, прямая...
Я живу и вправду как во сне,
ничего всерьез не принимая.
Жизнь и впрямь становится игрой,
даже по сюжету - точно сказка:
чем быстрее действует герой,
тем скорее следует развязка.
Эту сказку скучно мне читать:
я отвык грустить и волноваться.
И себя героем почитать.
И собою тайно любоваться.
А герой - весь в эпицентре дня -
не интересуется сюжетом;
(будто бы) не знает про меня.
И себя не чувствует поэтом.
М-да...
Пейзаж за плоскостью стекла
словно бы напомнил мне о чем-то:
в нем стезя - прямая как стрела -
все еще торчит из горизонта.
* * *
Не кончается зима...
Мне ни солоно, ни сладко:
обволакивает тьма,
словно мягкая прокладка.
И, снегами занесен,
раздражен и неспокоен,
в эту ночь (и в этот сон!)
день компактно упакован.
Упакован - как в свинец,
и залит стеклом тяжелым:
просочится - и конец
всем созвучьям и глаголам.
Оттого ложатся в ряд
упакованные тени,
тяжело, в страну наяд,
год уходит - как контейнер.
Не кончается зима,
сеет пепел через сито...
А История сама -
как цитата из Тацита.
* * *
Ну как не думать о деньгах!
Ведь что ни дело - торг и сделка...
С утра у черта на рогах
(и колесо вращает белка).
Я понимаю - на беду:
что наша жизнь? - не мы ли сами?
Но снова завтра побегу,
чтобы свести концы с концами.
(Берёт за горло нищета -
и добивается уступок...
А я всегда привык считать
себя способным на поступок.)
И снова ночью не уснуть:
опять вопросы - кто ты? с кем ты?
(А в голове такая муть:
счета, платежки и проценты...)
Но если жизнь твоя - не та,
тогда зачем ее ты прожил?
...И подступает пустота,
и смотрит - пристально,
до дрожи.
* * *
Озираешь привычные виды
на развалинах бывшей страны? -
Как случилось, что чувство обиды
вдруг сменилось на чувство вины?
Посмотри: среди вони и хлама
полумертвый гниет инвалид.
Зной, навязчив как телереклама,
целый день - в камуфляже - стоит.
И палит огнестрельное лето.
И мы дорого платим войне.
Тяжко - тяжко без бронежилета.
Тяжко в бронежилете - вдвойне.
- О продажные, подлые твари! -
Я вздохнуть не могу - оттого,
что опять мой народ обокрали
незлобивые слуги его.
Что же я после этого стою?
в той стране, где все катится вниз...
И, придавлен стыдом, как плитою,
говорю я себе: - оглянись!
Посмотри - да на что же ты годен,
если землю тебе не поднять!..
Для того мы сюда и приходим,
чтобы что-то на свете понять.
МОНОЛОГ БЕЗРАБОТНОГО
Ничего не иметь - ни любви, ни мечты, ни досуга,
раз в неделю ходить отмечаться на биржу труда.
Сознавать, что не можешь, не хочешь уехать отсюда.
И друзьям не звонить, и прятать глаза от стыда.
Как бы ни было плохо, ты даже не можешь заплакать,
на судьбу попенять, что, вот, пропаду ни за грош.
Целый день на ногах - без надежды на то, что заплатят.
И ложишься - как в гроб - без надежды на то, что заснешь.
И пульсируют мысли во власти дурного азарта -
с боку на бок вертись, потом со спины на живот.
И - провал наконец, без особенных планов на завтра.
И - последняя мысль: а может, еще повезет?..
ПЕЙЗАЖ Двадцать лет спустя
Воздух студеный, воды реки
камни отвесные лижут.
Люди сидят и едят шашлыки,
где я катался на лыжах -
в детстве: деревья летели ко мне,
и я скользил приседая...
Выше, как прежде, на самом холме
высится церковь седая.
Склоны крутые
-
пестрый наряд,
ветер и даль небосвода.
Серые чайки в небе парят.
Танго плывет с теплохода.
Темные воды в блестках слюды,
берег и пламя заката.
Двое стоят у самой воды
-
как мы с тобою когда-то.
Люди проходят... Небо
-
навзрыд!
Впрочем, какое им дело?
Память споткнулась, дальше
-
разрыв,
пропасть без дна и предела.
Там, где волна, догоняя волну,
камни отвесные лижет,
я на свое отраженье взгляну
-
и ничего не увижу.
МОЛЧАНИЕ
Мы вечно здесь не можем оставаться.
И эта боль настолько коротка,
что мера зла, готовая сорваться, -
нет, все же не сорвется с языка.
Тем более, что легче мне не станет,
когда спущу я рой безумных пчел.
Меня сказать - под пыткой! - не заставят,
что мир погряз в грехе - и обречен.
Ведь даже чувством правит неизбежность:
ты, кажется, готов убить! -
И вот...
Поверх всего накатывает нежность
к тому, что рядом дышит и - живет.
И я молчу.
Не в страхе наказанья
или ошибки -
нет, не потому.
Но если изреку я предсказанье -
то сбудется по слову моему.
МОЛНИЯ
Все задачники и атласы,
электроны и конечности,
и пробирки все, и кактусы -
где-то в минус-бесконечности.
Но ко мне они являются -
на границе той поверхности,
где пространства искривляются
силой памяти и верности.
Прорезается проход в душе:
реет молния нетленная,
где любовь была - в зародыше,
необъятном как вселенная...
ВЕТЕР
Где река не одета
ни в чугун, ни в гранит,
это небо и лето
легкий ветер хранит;
где пока с легким сердцем,
ведь стихи - не грехи...
Пахнет небом и детством
этот ветер с реки.
Налетит и подхватит,
побежит со всех ног
и вспылит на асфальте,
и на солнце сверкнет.
Выше моря и горя,
над войной, над страной,
где мой век и мой город -
и чужой, и родной, -
понесет - не опустит,
где вода и года...
И уже не отпустит -
никогда, никогда.
ПРЕДСКАЗАНИЕ
Не будет покоя,
даже в аду.
Хоть доли достоин иной,
я места под солнцем себе не найду.
Но место мое - под луной.
Все сроки пройдут -
и однажды, в ночи,
в конце сумасшедшего дня,
средь тысячи дел ты забудешь почти,
что видеть не сможешь меня, -
меня ты увидишь -
в проеме окна,
где липы чернеет скелет,
где смотрит на мир молодая луна
несчетные тысячи лет.
