5

— А! ну давай, давай; просим, просим, — ответил за всех Евгений Крокодилыч, — то-то я смотрю, “роза ветров”!
     Нашли закуток у окна и примостились на рулонах рубероида. Павел отошел немного, спиной прижался к стене. “И с чего это я? зачем?” — промелькнуло и погасло: отступать было поздно, поздно было отступать... Он вдохнул — и вылил в один долгий выдох:

Не знаю я с чего начать,
да нет и подходящей темы...
Мне просто хочется писать —
писать сонеты и поэмы,
писать о пламенной любви,
о чувствах тех, что крепче стали,
что не отдашь — хоть режь, хоть рви...
Но нет любви. Да и была ли?
И не волнует больше кровь
и не тревожит больше нервы
та, позапрошлая любовь,
та, что была когда-то первой...

     Перед ним в темноте только красные огоньки сигарет, его знобило...
     — Удивительные стихи, — сказал наконец Евгений Крокодилыч, — удивительные! Да-с, человек пишет, сам не зная о чем. И так прямо об этом и говорит! В первый раз слышу такие стихи. Как это там у тебя? — “Мне просто хочется писать”? Кстати, “писать” хочется или “писать”? — Женя посмотрел прямо ему в глаза:
     — Хорошие стихи, мне понравились... Нет, кроме шуток. Сейчас очень мало искренних людей. Можно сказать, их почти совсем не осталось, — и взгляд его как бы говорил: а в тебе это есть. Павел почувствовал, что краснеет; ему стало тепло, только пальцы слегка дрожали.
     — Да-с, — продолжал Женя, — раньше, говорят, еще были люди, которые не боялись отвечать за свои слова. А сейчас...
     — И куда ж они делись? — ерничая, перебил Игорек.
     — Известно куда... — в тон ему процедил Коленька.
     — А действительно, куда? — спросил сам себя Евгений Крокодилыч. — Да что далеко ходить! Взять хотя бы всех вас. Есть среди вас хоть один, кто не побоялся бы прямо сказать бабе: “Пойдем!”, а? Что, нет? Я вас спрашиваю! — Бас его гулко отдавался под сводами цеха...
     — Да, были люди в наше время, — прервал наступившее молчание бригадир и поднялся. — Орлы! Берите инструмент, надо ставить опалубку.
     — Концерт окончен! — пошутил Игорек. — Их скульптурная группа зашевелилась и начала расползаться.
     — Постойте, — сказал Костя Таллер, — я тоже хочу прочесть.
     Его окружили: “О, еще один! Просим, просим...”
     Костя ждал, когда все сядут, — бледное лицо с длинным хрящеватым носом, светлые, чуть навыкате, глаза, каска сдвинута на затылок, лоб высокий, узкий, острый подбородок, тонкие губы плотно сжаты — наконец щелевидный рот его раскрылся:
     — Эпиграф, — начал он. — В зале “Серебряной фляги” обезумевший хозяин таверны ломал руки над мертвым телом поэта, а огни двадцати четырех свечей колыхались и плясали на длинном столе, — кадык ходил на тонкой шее, как поршень, выталкивая слова:

Курок упал, на полке порох вспыхнул,
и громыхнул надрывно пистолет:
сквозь сизый дым, всклокоченный и рыхлый,
с пробитым сердцем уходил поэт...
Крутился дым в причудливой спирали,
теряя очертанья на лету;
и образы бесследно исчезали
в небытие, в забвенье, в пустоту...

     Костя читал спокойно, без надрыва; голос его — обычно отрывистый, резкий — звучал тихо и внятно:

И грезил он: в тумане растворяясь,
Она плыла – туда, в небытиё...
И от себя все больше удаляясь,
он уходил за Ней и звал – Ее...
Он уходил... Но тело неподвижно
простерлось в чуть дымящейся крови;
и чей-то голос, тихо, еле слышно,
вдруг произнес: “Он умер от любви!”

     Костя посмотрел прямо перед собой, как бы очнувшись:
     — Ну как?
     — Здорово! — откликнулся Игорек. — Вот бы наше “кафе” назвать “Серебряная фляга”: звучит!
     Костя перевел взгляд на бригадира, длинные ресницы его дрогнули:
     — А тебе?
     — Не знаю. Наверно, я ничего в этом не понимаю... Вообще-то мне нравится Пушкин. По крайней мере, просто и ясно.
     Да они же ничего, ничего не поняли!” — Павел не знал, нравятся ему эти стихи или нет. Но, может быть, Костя — именно тот, кого он так долго ищет? (Эх, а он-то хорош: “вы что, сюда загребать приехали”!) Жаль, Костя не в их палате...
     — Вперед, орлы! — сказал бригадир. — Завтра пойдет бетон.
 

6

И бетон пошел. МАЗы подъезжали один за другим. Кузов вставал на дыбы — обрушивалась вязкая серая масса, оседала “слоновья куча”. Они разом набрасывались, совками раскидывали бетон между досками опалубки: “бери больше — кидай дальше!” Куда не добросить лопатой — на носилках, заливали ямы, обшитые досками. До самого дна опускали на шлангах вибраторы, похожие на снаряды. Работали самозабвенно, без перекуров: бетон застынет! Пот по спине, из-под каски — прямо в бетон. На веревках по двое тащили виброрейку, тяжелую как рельс; за ней тянулось ровное зеленоватое стекло будущего пола. А новый МАЗ уже опрокидывал кузов...
     После смены добраться до столовой, восстановить растраченные калории, повалиться на койку и отключиться до утра, до подъема? — как бы не так! Нет, ты будешь лихо отплясывать — в переплетении рук и плеч — под неповторимое (всякий раз) “Попурри на вольные темы” — от сиртаки и чардаша до “Цыпленок жареный”! Ты будешь орать во всю мощь молодых легких: “Кто хорошо работает — хорошо отдыхает!” Ведь ты свободен, наконец свободен! Свободен! — будто тебя спустили с цепи. Свободен! — от забора и до отбоя! Свободен! — и всё по колено, хотя ты и не нарушил сухой закон.
     А кое-кому можно и за забором, и после отбоя... Их было двенадцать, рослых борцов среднего веса. Тринадцатый — Юра Хачатурян, маленький и верткий инструктор оперотряда, учил их приемам спецборьбы. Показательные выступления на стадионе — так и горят глаза у местных мальчишек! Такая работа: дежурство на танцах, обход территории — профилактика стычек и краж, так говорил Юра. “От чужих можно уберечься, от своих — никогда! Вы меня поняли? Да? Вы меня правильно поняли? Да? Нет, да?”
     Эти обязанности (привилегии) Павел очень ценил. Но разве можно жалеть о них, когда бригада выходит в ночную смену?! Четыре прожектора освещают площадку. Самосвал, урча и приседая, поднимает кузов — течет, искрится бетон. Огромные тени мечутся по стенам, срастаясь в одну — тень многорукого Шивы... А после смены — автобус, старинные песни: “Москва златоглавая”, “Я ехала домой” (Женя — бас, Витя — тенор)... Эх, конфетки-бараночки!
     В салоне не зажигали света, снаружи моросил дождь. Дымящиеся, бегущие лучи фар выхватывали в темноте разбитые колеи, кусты, опоры высоковольтной ЛЭП; светились вдалеке огни ГЭС, — они пели и чувствовали себя единым целым... А может, это только казалось?

     “Да... две недели. Их надо еще прожить. Как-то надо дожить эти две недели... Нет! невозможно. Невозможно смотреть в глаза человеку, когда он видит в тебе вора. Особенно если ты честен! И она тоже завтра все узнает. Конечно. Конечно, расскажут! А впрочем, ей нет до меня никакого дела. Мы даже не познакомились по-настоящему. Хорошо, что она не знает меня. Бред!.. Спать, спать. Завтра суббота, значит, выходить на работу с утра... На работу?! Нет, невозможно... Спать!” — Но он уже смирился с тем, что заснуть ему не удастся.
     Откуда это свалилось на него? С чего все началось? Что он сделал не так? или чего-то не сделал? Да где же, в чем он ошибся?! Он пытался вспомнить — все, от начала и до конца. Но вспоминалось почему-то, как они клали бетон. Как дня через три бетонный пол застывал, становился почти гладким на ощупь... Как они дробили потом этот пол — долбили штробу под трубы, которые “забыли положить”... Как с наслаждением падал он на постель и засыпал сразу, мгновенно. Как по утрам с хрустом распрямлял скрюченные, закостенелые пальцы, будто обхватившие лом, лопату или ручки носилок...

     Коленька ждал его после позднего ужина у дверей палаты. Лучистые Коленькины глаза светились больше обычного, а уголки губ кривились и подрагивали:
     — Погоди, погоди, не ходи туда, туда нельзя, — вполголоса затараторил он, — там парень приехал, из другого отряда, и в штабе решили его на твое место положить. Он давно спит уже... А тебе наверх надо, на третий этаж. Там у девочек свободная коечка есть... — Коленька запнулся и покраснел.
     Было три часа ночи. Немыслимо хотелось спать.
     — Что за шутки!
     — Не веришь — сам посмотри!
     Он отстранил цеплявшегося за него Коленьку, открыл дверь и вошел. На его месте действительно уже лежал кто-то, накрывшись с головой, — был виден только коротко стриженый затылок. И тут погас свет.
     Его место занято, занято место — хоть на пол садись! “Вот и буду здесь стоять, до утра...” Но делать нечего — он медленно побрел назад, по проходу, натыкаясь на спинки кроватей.
 



Оглавление

 


Рейтинг@Mail.ru © Анатолий Поляков, 2000