|
Она мчалась на черной 'Ласточке', и встречный ветер трепал короткие темные пряди.
Она мчалась на черной 'Ласточке', и я не мог догнать ее на своем трехколесном.
Ее не могли догнать и большие мальчишки. 'Эй, пацан!' - кричали они, даже не представляя, что девчонка может быть в брюках.
Она мчалась на черной 'Ласточке', где расступался лес, алел по обочинам шиповник, а над головой проносились, потрескивая, голубые 'пираты' - цвета
электрик, как говорила ее бабушка.
(Поймать 'пирата' - об этом можно было только мечтать!)
Я помню запах керосинки: и отвратительный запах духов - от ее коллекции жуков и бабочек, в коробке
из-под
сливочной помадки.
Я помню марлевую занавеску на черных лентах:
В то время я сделал из орешника лук и стрелы. И корону - из двухцветной бумаги, пурпурной и желтой.
- Это будет шлейф, - сказала она, - а ты будешь принцем. - Но 'шлейф' был слишком длинным, а ткань слишком нежной:
Я помню дыру в заборе и как за сараем она срывала ягоды черной малины - одну себе, другую мне:
Она дергала молодую морковку, терла о бежевые техасы. И я помню, как хрустит песок на зубах.
Она учила меня мыть руки после поганок и мухоморов - три раза с мылом и семь раз без мыла.
И стрелять зеленой бузиной из трубки.
А однажды она открыла пузырек с йодом и приложила резиновую пробку к руке - сначала к своей, потом к моей: 'Не бойся, это не больно!' Осталось колечко. Вот здесь, пониже запястья.
А потом она устроила праздник! Атласную ленту 'пиратского' цвета скрепляла на лбу брошь с вороньим пером. Из гостей я знал только Сережу - играли иногда в солдатики на веранде.
Она была та и не та. Каре темных волос, черный бархат костюма. Жабо и манжеты. И глаза - цвета маренго.
Королева бала? - да что там, царица мира! И все это время мы были вместе! Лук через плечо, я стоял и не дышал - впитывал солнце.
- А ты будешь принцем, - сказала она, - сейчас я принесу шлейф.
- Нет, - сказал я, - только без шлейфа!
- Ах так!.. - она смерила меня взглядом, - тогда ты будешь: Ты будешь индейцем! А принцем будет вот он, отдай корону!
Отдать корону? - да она шутит! И зачем этот хвост из ярких полос бумаги?
Сережа смотрел на нее ясным голубым взором, и корона удивительно шла к его светлым кудрям.
('Вот только нет у него на руке кружочка!')
А мне хотелось незаметно свернуть 'хвост', чтобы вышел он покороче: покороче: покороче:
- Так, а ты что делаешь?! Отдай лук и стрелы.
И прицепи хвост, вот так!
'Как! Так просто?..' - защипало в носу, все заколыхалось в солнечных бликах:
- Но у индейцев не бывает хвостов! А лук и стрелы бывают!
- Я лучше знаю: лук и стрелы бывают у принца.
- Тогда: пусть и шлейф наденет!
- Ну, - что-то мелькнуло в ее глазах и погасло, - это
не обязательно!
Нет, я не заплакал, ведь мужчины не плачут. Просто в глаза брызнуло что-то и заслонило свет. И я долго бежал, чтобы никто этого не увидел.
:Я охотился в лесу - один, мои стрелы взлетали выше старого дуба. Я сражался с крапивой, ядовитым борщевиком и другими, неизвестными мне, великанами. Часами бродил по аллеям лип, по душистым, гудящим в полдень полянам. Ловил жирных зеленых кузнечиков с саблей на брюшке и разноцветных стрекоз. Пока не пропали комары и трава по вечерам не стала покрываться туманом: Но руку старался не мыть, даже после поганок.
Однажды я узнал, что завтра придет машина. Потому, что кончилось лето:
- Я рада, что ты пришел, - сказала она тихо. И показала свою коллекцию, с огромным 'пиратом' посередине.
- Вот, - я протянул руку, - почти не видно.
Она молча достала пузырек и приложила пробку к руке - сначала к моей, потом к своей. И глаза у нее были мертвые, как у 'пирата'.
Столько лет прошло, но и теперь: Иногда мне кажется, что вот-вот выпорхнет из-за поворота черная 'Ласточка' и проступит рыжее колечко на моей, давно
не детской уже, руке.
|
